Неточные совпадения
Ой ласточка! ой глупая!
Не вей гнезда под берегом,
Под берегом крутым!
Что
день — то прибавляется
Вода в реке:
зальет она
Детенышей твоих.
Ой бедная молодушка!
Сноха в дому последняя,
Последняя раба!
Стерпи грозу великую,
Прими побои лишние,
А с глазу неразумного
Младенца не спускай!..
Но он мне сказал наотрез: — Когда бы я, малая дробинка, пошел на
дно, то бы, конечно, на Финском
заливе бури не сделалось, а я бы пошел жить с тюленями.
На другой
день, 24-го числа, в Рождественский сочельник, погода была великолепная: трудно забыть такой
день. Небо и море — это одна голубая масса; воздух теплый, без движения. Как хорош Нагасакский
залив! И самые Нагасаки, облитые солнечным светом, походили на что-то путное. Между бурыми холмами кое-где ярко зеленели молодые всходы нового посева риса, пшеницы или овощей. Поглядишь к морю — это бесконечная лазоревая пелена.
Японцы тут ни о каких переговорах не хотели и слышать, а приглашали немедленно отправиться в городок Симодо, в бухте того же имени, лежащей в углу огромного
залива Иеддо, при выходе в море. Туда, по словам их, отправились и уполномоченные для переговоров японские чиновники. Туда же чрез несколько
дней направилась и «Диана». В этой бухте предстояло ей испытать страшную катастрофу.
Странно, даже досадно было бы, если б
дело обошлось так тихо и мирно, как где-нибудь в Финском
заливе.
Фрегат повели, приделав фальшивый руль, осторожно, как носят раненого в госпиталь, в отысканную в другом
заливе, верстах в 60 от Симодо, закрытую бухту Хеда, чтобы там повалить на отмель, чинить — и опять плавать. Но все надежды оказались тщетными.
Дня два плаватели носимы были бурным ветром по
заливу и наконец должны были с неимоверными усилиями перебраться все (при морозе в 4˚) сквозь буруны на шлюпках, по канату, на берег, у подошвы японского Монблана, горы Фудзи, в противуположной стороне от бухты Хеда.
Наши съезжали всякий
день для измерения глубины
залива, а не то так поохотиться; поднимались по рекам внутрь, верст на двадцать, искали города.
Погода совершенно такая же, какая бывает в Финском
заливе или на Неве в конце лета, в серенькие
дни.
Они назвали
залив, где мы стояли, по имени, также и все его берега, мысы, острова, деревни, сказали даже, что здесь родина их нынешнего короля; еще объявили, что южнее от них, на
день езды, есть место, мимо которого мы уже прошли, большое и торговое, куда свозятся товары в государстве.
День был удивительно хорош: южное солнце, хотя и осеннее, не щадило красок и лучей; улицы тянулись лениво, домы стояли задумчиво в полуденный час и казались вызолоченными от жаркого блеска. Мы прошли мимо большой площади, называемой Готтентотскою, усаженной большими елями, наклоненными в противоположную от Столовой горы сторону, по причине знаменитых ветров, падающих с этой горы на город и
залив.
Вид из окошек в самом
деле прекрасный: с одной стороны весь
залив перед глазами, с другой — испанский город, с третьей — леса и деревни.
Та к как это случилось 11 июля, в
день Ольги, то решили
залив своего спасения назвать ее именем.
В этот
день вечером возвратился Чжан Бао. Он сообщил нам, что не застал хунхузов в
заливе Пластун. После перестрелки с Дерсу они ушли на шаланде в море, направляясь, по-видимому, на юг.
На другой
день, 7 сентября, мы продолжали наше путешествие. От китайского охотничьего балагана шли 2 тропы: одна — вниз, по реке Синанце, а другая — вправо, по реке Аохобе (по-удэгейски — Эhе, что значит — черт). Если бы я пошел по Синанце, то вышел бы прямо к
заливу Джигит. Тогда побережье моря между реками Тютихе и Иодзыхе осталось бы неосмотренным.
Однажды он отправился в горы по своим
делам и пригласил меня с собою. 24 июня рано утром мы выехали с ним на лодке, миновав Мраморный мыс, высадились на берегу против острова Чихачева. Эта экскурсия дала мне возможность хорошо ознакомиться с
заливом Ольги и устьем Вай-Фудзина.
Весь следующий
день был посвящен осмотру
залива Владимира. Китайцы называют его Хулуай (от слов «хулу», что означает — круглая тыква, горлянка, и «вай» —
залив или бухта).
Татарин в самом
деле был очень встревожен. Во-первых, когда вода
залила спящего жандарма, тот вскочил и тотчас начал бить татарина. Во-вторых, дощаник был казенный, и татарин повторял...
Нам не повезло. Мы приехали во Владивосток два
дня спустя после ухода «Эльдорадо». Меня выручили П.Г. Тигерстедт и А.Н. Пель, предложив отправиться с ними на миноносцах. Они должны были идти к Шантарским островам и по пути обещали доставить меня и моих спутников в
залив Джигит [Отряд состоял из 5 миноносцев: «Грозный», «Гремящий», «Стерегущий», «Бесшумный» и «Бойкий».].
Через два
дня я, Дерсу и Захаров переправились на другую сторону
залива Джигит.
Наконец стало светать. Вспыхнувшую было на востоке зарю тотчас опять заволокло тучами. Теперь уже все было видно: тропу, кусты, камни, берег
залива, чью-то опрокинутую вверх
дном лодку. Под нею спал китаец. Я разбудил его и попросил подвезти нас к миноносцу. На судах еще кое-где горели огни. У трапа меня встретил вахтенный начальник. Я извинился за беспокойство, затем пошел к себе в каюту, разделся и лег в постель.
К сумеркам мы дошли до
залива Америка и здесь заночевали, а на другой
день отправились дальше.
Он рассказывал мне про свое путешествие вдоль реки Пороная к
заливу Терпения и обратно: в первый
день идти мучительно, выбиваешься из сил, на другой
день болит всё тело, но идти все-таки уж легче, а в третий и затем следующие
дни чувствуешь себя как на крыльях, точно ты не идешь, а несет тебя какая-то невидимая сила, хотя ноги по-прежнему путаются в жестком багульнике и вязнут в трясине.
На другой
день утром судьба наградила его неожиданным зрелищем: в устье у входа в
залив стояло темное судно с белыми бортами, с прекрасною оснасткой и рубкой; на носу сидел живой привязанный орел.
Постепенное равномерное повышение
дна и то, что в проливе течение было почти незаметно, привели его к убеждению, что он находится не в проливе, а в
заливе и что, стало быть, Сахалин соединен с материком перешейком.
На пустынных песчаных берегах того
залива, в едва проходимых высоких камышах там и сям гнили тогда лежавшие вверх
дном расшивы.
— Выгодное
дело!.. Выгодное
дело!.. — говорил, покачивая головой, старик. — Да за это выгодное
дело в прежни годы, при старых царях, горячим оловом горла
заливали… Ноне хоша того не делают, а все ж не бархатом спину на площади гладят…
В этот промежуток
дня наш двор замирал. Конюхи от нечего делать ложились спать, а мы с братом слонялись по двору и саду, смотрели с заборов в переулок или на длинную перспективу шоссе, узнавали и делились новостями… А солнце, подымаясь все выше, раскаляло камни мощеного двора и
заливало всю нашу усадьбу совершенно обломовским томлением и скукой…
Все они в жаркие летние
дни почти пересыхают, но зато первый дождь заставляет их весело бурлить и пениться, а весной последняя безыменная речонка надувалась, как будто настоящая большая река, выступала из берегов и
заливала поемные луга.
Она ходила по комнате, садилась у окна, смотрела на улицу, снова ходила, подняв бровь, вздрагивая, оглядываясь, и, без мысли, искала чего-то. Пила воду, не утоляя жажды, и не могла
залить в груди жгучего тления тоски и обиды.
День был перерублен, — в его начале было — содержание, а теперь все вытекло из него, перед нею простерлась унылая пустошь, и колыхался недоуменный вопрос...
Передняя правая сторона была занята морем из настоящей воды — с
заливами, проливами, бухтами, с коралловым островом в середине; сквозь стекло спереди можно было видеть
дно моря, коралловое основание острова, морские звезды на песчаном
дне.
Я не имею сведений, как идет
дело в глубине Финляндии, проникли ли и туда обрусители, но, начиная от Териок и Выборга, верст на двадцать по побережью Финского
залива, нет того ничтожного озера, кругом которого не засели бы русские землевладельцы.
Хотя дух от целой тетеревиной выводки весьма силен и даже тупая собака горячо ищет по ее следам, но знойное время года много ей мешает: по ранним утрам и поздним вечерам сильная роса
заливает чутье, а в продолжение
дня жар и духота скоро утомляют собаку, и притом пыль от иных отцветших цветков и засохших листьев бросается ей в нос и также отбивает чутье, а потому нужна собака нестомчивая, с чутьем тонким и верхним, Не имеющая же этих качеств, разбирая бесчисленные и перепутанные нити следов, сейчас загорится и отупеет, ибо тетеревята бегают невероятно много.
Это значит, что пища сварилась и опустилась в кишки] зобы, и снова по призывному крику стариков, при ярких лучах давно взошедшего солнца, собирается стая и летит уже на другое озеро, плесо реки или
залив пруда, на котором проводит
день.
Если в старину, когда каждый народ подчинялся одной неограниченной власти своего верховного обоготворяемого владыки и представлялся сам себе как бы островом среди постоянно стремящегося
залить его океана, если тогда патриотизм и имел смысл и представлялся добрым
делом, то в наше время, когда пережитое уже народами чувство требует от людей прямо противоположного тому, чего требует их разум, нравственное чувство, религия — признания равенства и братства всех людей, патриотизм не может представляться не чем иным, как только самым грубым суеверием.
Увидал ее год тому назад и — верите ли? — с той поры не было ни одной ночи, чтоб я спал спокойно, не было
дня, чтоб я не
заливал водкой этой… слабости глупой, не бранил себя за глупость…
Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно
залило стены института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно, соображая, где будет солнце
днем. Он то отходил, то приближался, легонько пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Зато теперь и тратить денег было некуда на этой скучной стоянке в Печелийском
заливе. На берег некуда было и съезжать. Целые
дни проходили в разных учениях, делаемых по сигналам адмирала.
— Благодарю, сэр… Сигары у вас, кажется, хорошие! — проговорил он, понюхав сигару, и тотчас же закурил ее, швырнув свой окурок. — Добрая сигара! Гаванская и высшего сорта! — прибавил он, потянув носом дым. — Отчего «Нита» не выдержала? Да опять-таки по моей самонадеянности и жадности… Да… «Нита» была перегружена, а я жалел бросить за борт часть драгоценного груза… Все ждал до последней минуты… И когда мы побросали бочки с палубы, было поздно… Волны
залили «Ниту», и она с моими долларами пошла ко
дну…
Целый
день корвет продолжал идти между островов. Наконец он повернул в
залив и в сумерки бросил якорь на батавском рейде, верстах в пяти от города.
Через полчаса капитан вернулся от адмирала и сообщил старшему офицеру, что на другой
день будет смотр и что корвет простоит в Печелийском
заливе долго вследствие требования нашего посланника в Пекине.
Офицерам после долгой и скучной стоянки в Печелийском
заливе и после длинного, только что совершенного перехода, во время которого опять пришлось несколько
дней посидеть на консервах, хотелось поскорее побывать в интересном городе, о котором много рассказывали в кают-компании и Андрей Николаевич и Степан Ильич, бывшие в нем во время прежних плаваний, познакомиться с новой страной, оригинальной, совсем не похожей на Европу, с американскими нравами, побывать в театре, послушать музыку, узнать, наконец, что делается на свете, получить весточки из России.
Живешь, точно на даче, идеальной даче. Погода прелестная. На высоком голубом небе ни облачка. Солнышко высоко над головой и
заливает своим ослепительным светом водяную степь, на которой то и
дело блестит перепрыгивающая летучая рыбка или пускает фонтан кит, кувыркаясь в воде.
День стоял превосходный — нежаркий, солнечный, мягкий сентябрьский
день. У входа в
залив хорошо была видна белая башня маяка. Все чаще и чаще «Коршун» обгонял заштилевшие парусные суда и встречал их, буксируемых из
залива маленькими сильными пароходиками.
После роскошного завтрака, с обильно лившимся шампанским и, как водится, со спичами, корвет тихо тронулся из
залива, и на палубе раздались звуки бального оркестра, расположенного за грот-мачтой. Тотчас же все выбежали наверх, а палуба покрылась парами, которые кружились в вальсе. Володя добросовестно исполнял свой долг и танцевал без устали то с одной, то с другой, то с третьей и, надо признаться, в этот
день ни разу даже не вспомнил о мисс Клэр, хотя отец ее, доктор, и был на корвете.
Капитан то и
дело выходил наверх и поднимался на мостик и вместе с старшим штурманом зорко посматривал в бинокль на рассеянные по пути знаки разных отмелей и банок, которыми так богат Финский
залив. И он и старший штурман почти всю ночь простояли наверху и только на рассвете легли спать.
Оторвался паровоз и первый вагон, оторвались три вагона в хвосте, и вся средина поезда, разбитого вдребезги, так как машинист, во время крушения растерявшись, дал контрпар, разбивший вагоны, рухнула вместе с людьми на
дно пещеры, где их и
залило наплывшей жидкой глиной и засыпало землей, перемешанной тоже с обломками вагонов и трупами погибших людей.
В Балаклаве конец сентября просто очарователен. Вода в
заливе похолодела;
дни стоят ясные, тихие, с чудесной свежестью и крепким морским запахом по утрам, с синим безоблачным небом, уходящим бог знает в какую высоту, с золотом и пурпуром на деревьях, с безмолвными черными ночами. Курортные гости — шумные, больные, эгоистичные, праздные и вздорные — разъехались кто куда — на север, к себе по домам. Виноградный сезон окончился.
Мы подходим к противоположному берегу. Яни прочно устанавливается на носу, широко расставив ноги. Большой плоский камень, привязанный к веревке, тихо скользит у него из рук, чуть слышно плещет об воду и погружается на
дно. Большой пробковый буек всплывает наверх, едва заметно чернея на поверхности
залива. Теперь совершенно беззвучно мы описываем лодкой полукруг во всю длину нашей сети и опять причаливаем к берегу и бросаем другой буек. Мы внутри замкнутого полукруга.
Был солнечный, прозрачный и холодный
день; выпавший за ночь снег нежно лежал на улицах, на крышах и на плешивых бурых горах, а вода в
заливе синела, как аметист, и небо было голубое, праздничное, улыбающееся. Молодые рыбаки в лодках были одеты только для приличия в одно исподнее белье, иные же были голы до пояса. Все они дрожали от холода, ежились, потирали озябшие руки и груди. Стройно и необычно сладостно неслось пение хора по неподвижной глади воды.
Однажды, во время работы в Бискайском
заливе, ему пришлось опуститься на
дно, на глубину более двадцати сажен.